Возвращались ночью с танцев, шли чащобою домой.
Вокруг совы и поганки, елки-палки, лес густой.
Раздавил ногою банку, сердце рвется из груди.
Пострашнее лысых панков путь, лежащий впереди.
Жуть от шорохов и охов, и туман ползет с реки.
Посреди болотных вздохов вдруг кикиморы «хи-хи»
Шум шагов, трещанье веток, девки враз подняли вой.
А навстречу с мутным глазом — не иначе домовой.
Домовой, домовой, домовой,
Проводил бы лучше девушек домой.
Домовой, домовой, домовой,
Мы по сказкам знаем — парень ты не злой.
Всех вокруг, как ветром, сдуло — ведь живешь один лишь раз.
В темноте горит прицельно плотоядный мутный глаз.
Но кричит почти по-русски страшный призрак: «Девки, стой!»
Вот так чудо, вот так юдо — говорящий домовой!
Домовой, домовой, домовой,
Проводил бы лучше девушек домой.
Домовой, домовой, домовой,
Мы по сказкам знаем — парень ты не злой.
Разбираться с феноменом оказалось не с руки.
Мы смогли остановиться лишь на берегу реки.
Аж досюда доносились вопли: «Девки, я же свой!»
«Я устал, я заблудился. Мама, я хочу домой!»
Был от водки хриплым голос, был от пива мутным глаз.
Утверждал, что прослезился, в темноте заслышав нас.
Умолял к нему вернуться, отвести его домой:
«Девки, я лесник Филиппов, я совсем не домовой!»
Домовой, домовой, домовой,
Проводил бы лучше девушек домой.
Домовой, домовой, домовой,
Мы по сказкам знаем — парень ты не злой.